Strona redakcyjna

Spis treści

Omówienie zawartości numeru

DEMONICZNE LOCI MIEJSKIE W TWÓRCZOŚCI SYMBOLISTÓW ROSYJSKICH

Streszczenie

Artykuł nawiązuje do tradycji badań nad tzw. tekstem miejskim w literaturze rosyjskiej. Zwróciwszy uwagę na bardziej ogólne zagadnienie demonizacji miasta w utworach pisarzy z kręgu symbolistów, jego autorzy podejmują problem przedstawienia struktury aksjologicz-nej i społeczno-funkcjonalnej poszczególnych loci (miejsc), które wyłaniają się ze wspólnej przestrzeni miasta. Miejsca, które stają się zdaniem symbolistów ośrodkami oddziaływania sił infernalnych (restauracja, dom publiczny, bal, maskarada, kasyno gry, fabryka), zostają zidentyfi kowane i scharakteryzowane na podstawie analizy utworów Walerija Briusowa, Konstantina Balmonta, Inokientija Annienskiego, Aleksandra Błoka i Andrieja Biełego. Cechy strukturalne miejsca, które nadają mu status infernalnego, oraz specyfi ka przebie-gu zdarzeń w tym miejscu zależna od tego statusu są opisane na przykładzie  restauracji. W części końcowej artykułu zostaje poruszony problem źródeł i tradycji, z którymi wiąże się demonizacja restauracji w twórczości symbolistow.

DEMONIC URBAN LOCI IN RUSSIAN SYMBOLISM

Summary

The article is written within investigations of ‘urban text’ in the Russian literature. Taking notice of the common aspect of the city ‘demonization’ in works of the writers that belong to symbolist school, the authors bring forth the issue related to description of the value and functional role that certain loci selected from a common urban space have. The urban loci determined in the works by V.Ya. Brusov, K.D. Balmont, I.F. Annensky, A.A.Blok, Andrei Bely are more often turned to be the heart of the infernal origin (restaurant, whorehouse, ball, masquerade, gambling house, factory). The structural and plot features that make a particular locus to be demonized are described by the example of the ‘restaurant’ locus. In summary of the article the issue of sources and traditions related to restaurant ‘demonization’ by the Russian symbolists is set forth.

СЕКС, ВОСПИТАНИЕ И СИФИЛИС.О СОЦИАЛЬНЫХ АСПЕКТАХ ЭРОТИЧЕСКОЙ КУЛЬТУРЫ В РОССИИ НА РУБЕЖЕ XIX И XX ВЕКОВ

Резюме

Автор статьи предпринимает попытку описать сексуальную жизнь русского общества рубежа столетий. В конце XIX в. в массовое употребление входит многозначное понятие «половой вопрос», обозначающее в первую очередь социальные отношения мужчин и женщин. Поскольку главными субъектами этого дискурса были мужчины, половой вопрос следует подразумевать как «женский вопрос», включающий социальное положение и права женщин, в том числе тоже брачно-семейные, любовные и сексуальные отношения. Проблематизация сексуальности совершалась на нескольких тематических уровнях, среди которых самыми главными являлись сексуальность и брак, сексуальность и способы ре-гулирования рождаемости, сексуальность и преступность, сексуальность и общественное здоровье, сексуальность и половое воспитание молодежи, сексуальность и проституция, сексуальность и венерические заболевания. Представителей разных профессий (врачей, демографов, гигиенистов, педагогов, криминалистов) особенно волновал «тайный порок» онанизма, который считался источником практически всех болезней и пороков. Однако проблематизация сексуальности не означала ее приятия: общество спорило о том, как эффективнее осуществлять социальный контроль над сексуальной жизнью, исходя из традиционных морально-религиозных ценностей.

SEX, EDUCATION AND SYPHILIS.SOCIAL TYPE OF EROTIC CULTURE IN RUSSIA AT THE TURN OF 19/20TH  CENTURY

Summary

The author of this article makes an attempt to describe sexual life of Russian community at the turn of 19th/20th Century. In the fi nal years of 19th Century the ambiguous term gender issue (polovoj vopros) came into use. It meant mainly social relationships of men and women. The main subjects of this discourse were men, so gender issue  should be seen as female issue, including social status and rights of the women, such as marital and family rights, love and sexual relationships. The issue of sexuality was discussed in several aspects, such as: sexuality and marriage, sexuality and birth control, sexuality and crime, sexuality and public health,  sexuality and sexual education of young generation, sexuality and prostitution, sexuality and venereal diseases. The representatives of different professions (medical doctors, demographers, hygienists, educators and educationalists, criminologists)  were particularly concerned with the secret sin of  onanism, for masturbation was seen  as the source of all illnesses and ailments. However, including sexuality into public discourse did not  mean acceptance: the  main issue of the discussion was how to control sexual life effectively. It was agreed, that such  social control should be based on traditional religious and moral standards and values.

«СТОЛП ЗЛОБЫ БОГОПРОТИВНЫЯ». ИММАНУИЛ КАНТ В ГОРИЗОНТЕ МЫСЛИ РУССКИХ ФИЛОСОФОВ(В ОСОБЕННОСТИ ПАВЛА ФЛОРЕНСКОГО)

Резюме

Статья представляет собой попытку представить, с одной стороны, отношение рус-ских религиозных мыслителей к учению Иммануила Канта о пределах гносеологии и к его критике познания, основанного на разумном начале, а с другой — к его мета-физике нравственности. Интерес к философской системе Канта в России, появившийся в 1789 году, когда кенигсбергский мудрец принял в своем доме Н.М. Карамзина, уси-лился в начале XIX столетия, а вершиной его стал период Серебряного века. Русские мыслители увлеклись наукой великого немца тогда, когда узрели в ней настоящую, конкретную и прагматическую философию, имеющую универсальную значимость. Не стремясь к установлению точных границ этого интереса, автор статьи отмечает, что восприятию Канта в духе универсализма способствовала эпоха романтизма, в которой в одном ряду ставились немецкие философы-идеалисты —Кант, Шеллинг и Гегель — открыватели новых путей мышления, ведущих к свободе личности, и новых горизонтов познания, основанного на двух началах — разуме и „идеальной интуиции”. Особенно долговечной оказалась философия автора Критики практического разума, который, несмотря на противоречивое его восприятие религиозно настроенными мыслителями, считается по сей день наставником и учителем русских. Русские мыслители, однако, упрекали кенигсбергского философа в чрезмерном доверии к человеческому разуму при одновременном невнимании к божественному началу мира. В статье подробно анализируются причины критического подхода к Канту, имя которого стало для боль-шинства русских, в основном религиозных, мыслителей синонимом строгого, логи-ческого мышления, которое, не прибегая к доказательствам, принятым богословскими учениями, видит Бога как постулат практического разума, т.е. особую „вещь в себе”. Особенно бурную полемику вызывало понимание Кантом свободы личности, ставшее для русских, стоящих на почве МЫ-философии, основной помехой в положительной трактовке его учения. По мнению автора статьи, нравственная метафизика немецкого философа, исходящая из тезиса о том, что человек „делает себя сам”, а также его пони-мание правды и границ знания, стало очевидным камнем преткновения для Флоренского — одного из самых выдающихся мыслителей Серебряного века.

"A PILLAR OF ANTI-GOD ATTITUDE”. IMMANUEL KANT ON THE HORIZON OF  RUSSIAN PHILOSOPHICAL THOUGHT (PARTICULARLY THAT OF PAVEL FLORENSKY)

Summary

The article is an attempt to present the attitude of Russian religious thinkers to the teaching of Immanuel Kant on the problem of the limits of gnoseology and the critique of cognition based on the rational element, as well as to his metaphysics of morality. The interest in Kant’s philosophical system in Russia, which dates back to the visit of Nikolai Karamzin in Kant’s house in Koenigsberg in 1789, developed in the fi rst half of the 19th century and reached its apogee at the turn of the 19th century – the Silver  Age of Russian culture. The Russians perceived the author of the Critique of Pure Reason as the inventor of “true” philosophy, which had general signifi cance.  The article does not aim at specifying strict limits of interest in Kant, but looks for its source. Doubtless, it was the period of Romanticism, with its other popular idealistic philosophers such as F. Schelling and G. Hegel, that contributed to the reception of the great German philosopher in the spirit of universalism. They were considered to be discoverers of  a new way of thinking, oriented to individual freedom and based on two elements — reason and “ideal intuition.” Among the philosophical systems, the one developed by Kant proved to be particularly long lasting. Regardless of the contradictory assessments by Russian religious thinkers, he has been regarded as the teacher of Russians until today. They criticized him, however, for excessive confi dence in human reason and for questioning the divine order of the world. The article discusses in detail the sources of the Russian “weakness” for Kant, who combined the strictly logical thinking and the idea of God as a peculiar “thing in itself” or, in other words, a postulate of practical reason. The understanding of individual freedom by the Koenigsberg scholar met with the polemic of Russian thinkers too, who represented a “we philosophy”.  The author of the article notes that the problems of Kant’s metaphysics of morality, which assumed that man “makes himself,” as well as the gnoseological issues, such as understanding of the truth and limits of cognition, evoked a sharp critique of Pavel Florensky — one of the most prominent philosophers of the Russian Silver Age.  

„КРЫЛАТАЯ УТОПИЯ” ЕЛИЗАВЕТЫ СКОБЦОВОЙ (МАТЕРИ МАРИИ) ИЛИ ИДЕЯ МОНАШЕСТВА В МИРУ

Резюме

Приняв в 1932 году монашеский сан, Елизавета Скобцова посвятила себя всецело, с одной стороны, поискам теоретических основ идеи монашества в миру, с другой же — практической реализации святости, указанной Христом, образцы которой она находила в святоотеческой литературе, в подвигах аскетов и отшельников раннего христианства. Согласно её концепции, для „преображения земной плоти” и воплощения заданного Богочеловеком богочеловечества нужны монахи нового типа: не занятые спасением себя за монастырской оградой, а преображающие своим подвигом все пласты человеческой культуры.

THE ”WINGED UTOPIA” BY ELIZAVETA SKOBTSOVA (MOTHER MARIA) OR THE IDEA OF THE CONVENTIN THE MODERN WORLD

Summary

Since 1932, when she made her monastic profession, Elizaveta Skobtsova not only devoted herself wholly to the rediscovery of the theoretical principles of the idea of monasticism in Russia, but also followed the Christ’s notion of sainthood which best examples she could fi nd in saintly literature, simplicity and the subtle beauty of the ascetic life as well as the early Christian hermits. According to  Skobtsova, not the types of monks or  nuns who concentrate all their energies on their own salvation, but those whose deeds transform different areas of human culture, are able to personify the God’s idea of saintly individual.

KULTURA „JEDEN” W KULTURZE „DWA”W KWESTII OPISU ISTOTY RADZIECKIEJ KULTURY OFICJALNEJ

Streszczenie

Autor artykułu wskazuje, iż w określonych sytuacjach ofi cjalna kultura radziecka modelu „dwa” (a zatem, według klasyfi kacji Władimira Papiernego, statyczna kultura totalitarna o wektorze dośrodkowym) wykorzystuje znaki, emblematy i wątki, wypracowane przez kulturę „jeden” (rewolucyjną, dynamiczną, o wektorze odśrodkowym). Następuje to przede wszystkim wówczas, gdy w obrębie kultury „dwa” dokonuje się kompleksowe konstruowanie świadomości mitologicznej jej uczestników. Kultura „jeden” oferuje kulturze „dwa” gotowe schematy kosmogoniczne.

CULTURE ‘ONE’ IN CULTURE ‘TWO’FEW QUESTIONS ABOUT THE NATURE OF SOVIET OFFICIAL CULTURE

Summary

The author points out in the article that in certain situations the offi cial Soviet culture, so-called model ‘two’ (i.e. according to Vladimir Paperny’s classifi cation, the static totalitarian culture, driven by centripetal forces) uses the symbols, emblems and ideas developed by culture ‘one’ (revolutionary, dynamic and driven by centrifugal forces). This takes place fi rst 

KRYZYS MENTALNOŚCI RADZIECKIEJ W LATACH 60. XX WIEKU

Streszczenie

Autor artykułu poejmuje próbę przedstawienia radzieckich lat sześćdziesiątych jako unikal-nej sytuacji historycznej, która powstała w rezultacie produktywnego kryzysu świadomości społecznej, ukształtowanej w czasach stalinowskich. Problem kryzysów mentalnych zostaje poddany dogłębnej analizie z punktu widzenia typologii i dynamiki historycznej tejże świa-domości. Ekzemplifi kacją produktywności „TY-świadomości”, otwartej na zmiany i zdolnej do przekształceń, mogą posłużyć m.in. takie zjawiska jak: kult przyjaźni i piosenki autorskie. Szczególnie doniosłą rolę w procesie kształtowania percepcji świata charakterystycznej dla lat sześćdziesiątych odegrały ballady Bułata Okudżawy.

SOVIET MENTAL CRISIS OF 1960S

Summary

The epoch of “thaw” (1956–1968) is being analyzed in the article as the epoch of a pro-ductive mental crisis. The ‘He-conscience’ loss of its culture-forming functions doesn’t lead straight to the growth of egocentrism and compromise duplicity of 1970–1980s, but gives rise to the culture of the convergent ‘You-conscience,’ a bright example of it being Bulat Okudzhava’s poetry.

CZTERY PIOSENKI O MOSKWIE

Streszczenie

Autor artykułu podejmuje próbę analizy porównawczej czterech piosenek o Moskwie, które powstały w różnych okresach doby radzieckiej. Są to: Piosenka starego woźnicy (1935), Piosenka o Moskwie z fi lmu Świniarka i pastuch (1941), Chodząc po Moskwie z fi lmu o tym samym tytule (1964) oraz Aleksandra z fi lmu Moskwa nie wierzy łzom (1979). Celem porównania jest określenie istotnych cech stylu, czyli upodobań estetycznych i poetyki charakterystycznej dla epok, ktore odcisnęły swoje piętno na kształcie poetyckim kazdego z tekstów, a także incencjonalnie ukierun-kowanych światopoglądów, innymi słowy modeli świata, reprezentujących kolejno: wczesne lata zwycięskiego stalinizmu, jego apogeum, odwilż chruszczowowską oraz breżniewowską epokę stagnacji. Pierwszy model (z pierwszej połowy lat trzydziestych) zostaje określony mianem konformistyczno-kompromisowego: jest to próba pogodzenia ludzkich odruchów z czasów NEP-u z dążeniem do komfortu i innych przejawów naukowo-technicznego i społecz-nego postępu. Drugi, powstały w latach przedwojennych, jest modelem pseudosakralnym, a zarazem skrajnie utopijnym, ktory stanowi wyraz iście narkotycznego socialist dream. Do trzeciego, odwilżowego modelu pasuje określenie: neorealistyczie utopijny. Jest to karkołomna, a zarazem harmonijna próba połączenia łagodnego utopijnego idealizmu z apologią codziennej normalności. I wreszcie czwarty model świata, reprezen-tujący mentalność lat siedemdziesiątych, stanowi klamrę zamykającą cały okres radziecki: jest to model organistyczny i z lekka fatalistyczny, apelujący do obiektywnych praw natury i tradycyjnych wartości.

FOUR SONGS ABOUT MOSCOW

Summary

The author of this paper makes an attempt to analyse and compare four songs about Moscow which were written in different periods of Soviet Russia.  Namely: The Song of Old Coachman (1935), The Song about Moscow from They Met in Moscow (1941), Walking the Streets of Moscow from the fi lm of the same title and Alexandra from Moscow Does not Believe in Tears (1979). The aim of this comparison was to determine the most signifi cant style features that are: aesthetic preferences and poetry typical for epochs which left their stamp on each texts’ poetic form and intentionally directed world outlook, in other words the models of world representing as follows: the early years of victorious Stalinism, its apogee, Khrushchev Thaw and stagnation under Brezhnev. The fi rst model (the fi rst half of the 1930s) is described as semi-conformistic and semi-compromise. It is an attempt to reconcile the acts of human compassion from the period of the New Economic Policy (NEP) with the desire for comfort and other signs of sociological and technical advancement. The second model, created before the war, is pseudo-sacral one and at the same time extremaly utopian. It expresses narcotic socialist dream. For the third, Khrushchev Thaw model, the term neorealistic utopia applies perfectly. It is diffi cult yet at the same time harmonic attempt to combine mild utopian idealism with the apology of everyday life. Finally, the last, fourth world model representing mentality of the 70s sums up the whole soviet period. It is organic, a little bit fatalistic model which refers to objective rules of nature and traditional values.