Czasopismo naukowe – rocznik internetowy – „Zoophilologica. Polish Journal of  Animal Studies” ma na celu interdyscyplinarne badania nad  znaczeniami, jakie przypisuje się zwierzętom. Sposób uzgadniania tej wiedzy oraz rekonstrukcja nowoczesnych obszarów węzłowych dla  myślenia o  świecie zwierząt i  ludzi wiążą się z  potrzebą wytworzenia środowiska wymiany treści niemieszczących się w  ramach jednej dziedziny. Czasopismo to  ma stanowić forum wypowiedzi zarówno dla teoretyków i historyków kultury, jak i  specjalistów z zakresu zoologii i historii nauki. Jedną z  hipotez założycielskich czasopisma jest przekonanie, że perspektywa studiów nad zwierzętami (animal studies) pozwala na bezpośrednie powiązanie dyskusji światopoglądowych ze zmianami kulturowymi w relacji ludzie – zwierzęta. Poświadczają to już opracowane badania anglojęzyczne, a niniejsze czasopismo postawiło sobie za cel rekonstrukcję relacji ludzi i zwierząt w  krajach Europy Środkowo-Wschodniej oraz innych obszarach kulturowych. Zaproponowana perspektywa ma w  kolejnych publikacjach odsłonić niedostrzegane dotąd przemiany wzorów kultury i moralności, które są obecne w  najnowszych dyskusjach ekologicznie zorientowanej humanistyki i jej wersji„post”.

Humanum, ludzkie nie stoi przed tym ani nad tym, co zwierzęce. A zwierzęce? Jakie jest zwierzęce? Czy nie jest tak, że za ambiwalentnym i nieswojskim/nieoswojonym pojęciem zwierzęcego kryją się sprzeczne myśli i wyobrażenia? I że rodzi ono jednocześnie pozytywne i negatywne konotacje? Zwierzęce zdaje się wyrażać jednocześnie podziw dla innych/niedocieczonych istot i pogardę dla „niższego”/„gorszego” bytu. Zwierzęce, głęboko ukryte, siedzi w człowieku, w którym uaktywnia się, gdy ten usiłuje uwolnić się od pierwotnych instynktów albo ubolewa nad tym, że dawno je utracił. Zwierzęce to dzikie, niepokojące, niespokojne, nieokreślone, tajemnicze, obce… Co to jest „zwierzęce”? Parafrazując Michaiła Epsteina – obrazy „zwierzęcego” w kulturze to swoiste lustro ludzkiej samoświadomości. Oddajemy do rąk Czytelników pierwszy zeszyt tematyczny czasopisma zatytułowany Zwierzęce, w którym zamieszczono artykuły różnych autorów: literaturoznawców, językoznawców, kulturoznawców i filozofów. Wszyscy oni próbują – każdy na swój sposób – odpowiedzieć na pytanie: czym (nie) jest „zwierzęce”? E-czasopismo o specjalistycznym charakterze jest poświęcone nie tylko publikowaniu badań z zakresu nowej dyscypliny wiedzy – zoofilologii, która poniekąd stanowi połączenie zoopoetyki i zoosemiotyki. Idea powstania czasopisma wychodzi naprzeciw współczesnym oczekiwaniom i wpisuje się w nurt interdyscyplinarnych dziedzin spod znaku „zoo”, a więc zoosemiotyki, zooantropologii, zooteologii, zoomuzykologii etc.

Justyna Tymieniecka-Suchanek

Настоящая статья полностью посвящена зоофилологии – новой отрасли науки, которая возникла на стыке филологических наук и современных, погруженных в эстетику, исследований животного мира. Автор статьи, вслед за автором термина Александром Наварецким, стремится определить происхождение, предмет исследования и метод зоофилологии. Наиболее важным ее интеллектуальным контекстом являются неантропоцентрические гуманитарные науки, также называемые постгуманистическими науками. Одной из основных задач зоофилологических исследований, расположенных на широко понимаемой грани диспутов (не только гуманитарных), является представить то, как писатели оспаривают противоположность человек – животное. Стремлением современной литературы и искусства все чаще становится познание трудно понимаемой для людей точки зрения животных. Роль зоофилологов заключалась бы в анализе и толковании задуманных таким образом „постантропоцентрических” текстов. Это могло бы привести к более полному пониманию того, как литература позволяет нам войти в положение других.

Эссе состоит из нескольких частей, в которых представлены размышления на тему религиозного восприятия мира. От личной тоски за звериным автор погружается в сущность биопоэтики и зоотеологии с той целью, чтобы вновь вернуться к мысли об отрицании человеческого и звериного как равных в правах.

Целью этой статьи является описание состояния исследований, проводимых на стыке нескольких областей: animal studies, теологии и религиозной философии. В статье предпринимается попытка рассмотреть данные исследования в ряду критической экотеологии, понимаемой нами в широком смысле: как экологическая этика, имеющая религиозное и теологическое обоснование, которое произрастает из догм и представлений о морали в различных религиях мира. Поводом написать статью на эту тему послужила новаторская конференция на тему взаимоотношений человека и животного в религиозных традициях, организованная в Бонне в сентябре 2014 года. Обсуждаемые в ходе конференции проблемы вызвали вопрос о способах присутствия животных в мышлении, практиках и ритуалах отдельных религий, о наличии мотива животных в теологическом дискурсе, где в дискуссии о разных значениях животного мира важную роль играет религиозная культура. Автор статьи полагает, что обзор религиоведческой тематики и теологического подхода animal studies
может привести к пересмотру ряда понятий и научных парадигм, существующих в рамках истории и антропологии религии, позволяя тем самым разъяснить важное место животных в мире и необходимость их защиты в деятельности религиозных организаций.

Текст является попыткой обсуждения самого понятия «звериное», которое является пустым
множеством. Следуя примеру мысли Жака Деррида, мы удивляемся, спрашивая, что объединяет слона с муравьем или ехидну с ежом. Единственная выгода от «звериного» – это раскрытие способа, с помощью которого человек пытается выпутаться из запроектированной собой сети на «звериное», плотно ею обматываясь. Вопрос о так называемом «зверином» – это элемент битвы за язык, который как будто забыл, что возник из связи с животными. Однако он сохраняет данное знание не в научном жаргоне, но в тех своих реестрах, которые позволяют говорить об индивидуальном соотношении не со «звериным», а с конкретным лицом конкретного вида.

Анализируя эссе Жака Деррида Che cos’è la poesia?, а также стихотворения Райнера Марии Рильке, Томаса Харди и Тадеуша Киёнки, автор приходит к выводу о том, что животное помогает переосмыслить категорию человеческого. Рассматривая неясные связи между человеческим и не-человеческим, человек интерпретирует себя не как субъект, изолированный собственными возвышенными устремлениями, но, скорее, как хрупкое соединение, тонкую взаимосвязь с тем, что нуждается в его/ее защите и заботе.

Настоящий текст Дональда Веслинга возник на основании четырех монографий и двух антологий текстов, написанных после 2007 года. Тимоти Мортон это, по Веслингу, образцовый пример теоретика и стилиста, действующего в области относительно новой дисциплины—материальной экокритики. Веслинг начинает обсуждение с введения диаграммы, представляющей направления влияния от философов к литературным критикам. Главный теоретик по вертикали диаграммы—это Бруно Латур, делающий упор на созидательность не-человеческих субъектов (животных, предметов). По горизонтали диаграммы категории колеблются между animal studies, с одной стороны, и объекториентированной онтологией, с другой. Мортон много внимания посвятил дефиниции отношений между человеком и животным, но его последние труды и эссе размещают его в группе исследователей с новым пониманием того, что такое объект. Веслинг формулирует три вопроса, касающиеся роли, какую в экокритике играет повествование, духовный язык и научный факт. Эти вопросы, которые являются результатом чтения текстов Мортона, имеют также значение для изучения животных.

Статья анализирует отношение Тома Ригана, создателя теории прав животных (the rights
view), к вопросу применения насилия для их защиты. Основной проблемой в этом контексте
является диспут вокруг обоснованности восприятия как насилия действий, направленных по отношению к вещам, а также определение критериев, которые оправдывают насилие. Вывод Ригана представлен на фоне дифференциации как форм насилия, так и его определений, а также реалий современной эксплуатации животных и истории непосредственных действий в их защиту.

В статье ставится вопрос, касающийся возможности человеческого понимания того, что значит быть животным другого вида, чем вид познающего субъекта. От сомнений философа Томаса Нагеля автор переходит к точке зрения этологов (Франса де Ваала, Конрада Лоренца), принимающих ограниченность нашего аппарата восприятия и языка, с помощью которого мы описываем «звериное». Автор показывает, что актуальной проблемой гуманитарных наук и animal studies не является антропонегационизм, а антропоморфизм, возникающий из видового центризма, который, кажется, невозможно нарушить. Кроме того, в статье выдвигается тезис, что одной из возможностей преодоления этого центризма является повышение человеческого самосознания об этой ограниченности. Это сознание, поддерживаемое межвидовой эмпатией, которая сформировалась в процессе совместной эволюции видов животных (к которым принадлежит и человек), является самым эффективным инструментом эвристики.

Целью настоящей статьи является анализ агамбеновского деления на dzoē и bios, а также проверка гипотезы, насколько категория голой жизни может быть существенной по отношению к жизни животных. Принимая ход мышления Агамбена, можно было бы полагать, что эфемерные и несомненно далекие от неоспоримых права животных являются логическим следствием бессилия современного права по отношению к dzoē, в связи с чем агамбеновская фигура homo sacer могла бы, на первый взгляд, охватить также животных как animal sacrum. Попытка поставить вопрос о животных внутри философского проекта Агамбена показывает однако его ограничения, которые тщательно скрыты под аргументом языковой природы и относительно селективным толкованием трудов Аристотеля.

В статье доказано, что мнение о вербальном языке (человека) как необходимости для мышления живого существа не является правильным. Животные пользуются своими языками, отличающимися от языка человека, однако нельзя утверждать, что у них нет сознания и они не думают. Исследования с аутистическими людьми, проводимые в последнее время, показывают, что в процессе мышления они используют не слова, а прежде всего ментальные образы. Наблюдения за людьми и животными приводят к мнению о том, что это первоначальный способ мышления, который характерен также для животных.

Целью статьи является описание, сравнение математических и эмпирических исследований
эволюции языка. Особое внимание в ней обращается на проблемы, связанные с возникновением языка. Автор ищет ответ на вопрос: чем отличается человеческая коммуникация от общения животных?

Статья посвящена феномену swarming (роение) и его выражению в современных технологиях
и искусстве. В центре проблематики работы находится философское осмысление и интерпретация перформанса московской арт-группы «18 яблок» Мыслеуправляемый киборг-таракан. Автор статьи рассуждает о явлении жуткого как отражении инсектофобии и технофобии, исследует онтологические вопросы бытия человека и животного, а также сопоставляет категории «натуральной» и «человеческой» техники. Кроме того, в статье рассматривается проблематика Иного в контексте задач биоэтики.

Главный вопрос этой статьи заключается в следующем: можно ли интерпретировать натуралистические романы, новеллы с негуманитарной перспективы? Исследователи, занимающиеся животными, воспринимают мир как экосистемы, в которых люди, животные и растительность живут в симбиозе. Они воспринимают человека также как часть природы. Учитывая мнение Дарвина, стоит упомянуть о том, что теоретики натурализма называют человека животным. Натуралисты хотят ввести в литературу нового главного героя – животное. Благодаря исследованиям животных, героя можно воспринимать как субъект, но не предмет (как было раньше). Кроме того, мы можем реконструировать разные соотношения между видами. Самой важной проблемой, на которую исследователи натурализма, а также животных, обращают внимание, является сочувствие для других существ. Так наз. натуралисты и анималисты используют разный аналитический и интерпретационный инструментарий, касающийся романов и новелл. В этих текстах повествование ведется от лица разных рассказчиков, что отражает стремление к объективности. Они показывают параллелизм между миром человека и животными, избегают субъективных комментариев, а иногда используют стратегии потока бессознательного, чтобы показать мысли других существ.

В статье рассматривается вопрос о сосуществовании людей и домашних животных. Автор
анализирует примеры из популярной литературы, семейных книг, главным образом предназначенных для женщин, разыскивая значениe мотива животных для сюжета. Тезис основан на концепции специальной связи между женскими героинями и их животными. Совершая пересмотр теории И-Фу Туана из его книги Dominance and Affection. Making of Pets, автор поднимает вопрос об адекватности теории, согласно которой домашние животные являются результатом человеческой склонности к доминированию и привязанности к слитной концепции природы. Домашние животные, такие как собаки и кошки, являются, в соответствии с мыслью Туана, отражением человеческих желаний и потребностей. Доминирование по своей сути является сильно мужским, как пишет Туан, и охватывает своими репрессивными требованиями домашних фаворитов: и животных, и женщин. Именно поэтому так важно учитывать роль домашних животных, говоря о вопросе культурного пола (гендер). Значимым является также пространство, в котором устанавливается связь между человеческими и нечеловеческими героями книги, т.е. домашнее пространство. Дом поддерживает динамические отношения и является третьим главным героем каждого из анализируемых романов.

Рассуждения о состоянии Человека и его месте в мире природы являются значимым элементом как для поэтического, так и для прозаического творчества Чеслава Милоша. Космологическая концепция поэта основана на дуалистической структуре, сакрум и профанум. С одной стороны, мы имеем дело с Человеком и цивилизацией, которую он представляет – синонимами лада, целесообразности и божественного порядка, с другой – с дикой, жестокой и неистовой Природой, деятельность которой преисполнена хаосом и лишена метафизического смысла. В этой, на вид упорядоченной структуре мира, существует своеобразная трещина, образующая принцип антропологии Милоша. Человек по своей сути «существо парадоксальное», его статус неоднозначный. Среди всех существ он имеет божественный элемент – бессмертную душу, а также сознание и ум. Эти черты отрывают его от мира Природы, и именно они продвигают Человека в иерархии в сторону Бога. Однако, невозможно не согласиться с тем, что он является существом, вовлеченным в биологию, и эта сфера составляет важную часть его натуры. Милошу сложно принять эту позорную констатацию, поэтому попытка
провести демаркационную линию между Человеком и Животным отчетливо отражается в творчестве поэта. Статья представляет собой попытку проанализировать несколько произведений Милоша в соответствии с вышеуказанной проблематикой. Бесспорно, концепции Милоша глубоко укоренились в европейской философской мысли.

Интерес к животным вызван у Рышарда Крыницкого вдохновением японским хайку, которое
поэт соединяет с характерными для западной культуры смыслами. Буддийская традиция позволяет ему увидеть в животном представителя общей с человеком Вселенной, а также реальное существование, фактически существо «само в себе». Заимствованная с Востока чуткость становится для поэта основанием для пересмотра гуманистических способов изображения природы. Парадоксально таким образом то, что духовное способствует у Крыницкого эмпирической встрече с животным и становится условием для оспаривания антропоценрической парадигмы.

Целью статьи является обсуждение способов изображения и форм присутствия животных
в творчестве немецкого писателя Винфрида Георга Зебальда с точки зрения избранных аспектов animal studies. Статья показывает, что анималистический дискурс играет существенную
роль в литературном воображении Зебальда, чего долго не замечали критики, которые сосредоточивались на вопросах памяти, меланхолии и др. Главным предметом анализа являются
романы Кольца Сатурна и Аустерлиц, в которых поднимается проблема отношений человек – животные как в текстуальном, так и визуальном плане. Автор статьи характеризирует образы животных в прозе Зебальда, а затем исследует звериные картографии, т.е. пространство, в которое писатель помещает своих нечеловеческих героев контрастов и аналогий, с помощью которых Зебальд описывает погруженность человеческого разума в эксплуатацию животных. Анализ выявил, что сосуществование людей и животных в произведениях Зебальда не представлено линеарно, но оно создает изощренную плеяду мнимо отдаленных друг от друга событий разных эпох. Зебальд показывает звериное страдание в центре бурной истории XIX и XX вв. и благодаря эмпатии к животным преодолевает антропоцентрический подход в литературе.

Исходным пунктом для предложенного здесь анализа творчества канадской поэтессы Лорны Крозье является дискуссия над изменением в восприятии животных, которое происходит в современной культуре Запада. Граница между человеком и животным сегодня особенно неустойчива, доказательством чего являются, в частности, изменения в правовых записях, регулирующих статус человекообразных обезьян. Традиционная дихотомия человек – животное, или культура – природа, кажется быть зато особенно интересной в канадском контексте, где дикость природы воспринималась прежде всего как угроза от которой надо защищаться. Теоретики (канадскости) устанавливали четкие границы между природой и цивилизацией. Лорна Крозье – канадская поэтесса прерии – воспринимает эту границу не как линию раскола, а как место встречи человека и животного, в котором коммуникация меж-или транс-видовая становится возможной.

Статья является интерпретацией стихотворения Юстины Баргельской под заглавием Катуллка (Katullka) из сборника Нуделман (Nudelman, 2014). В стихотворении используется литературная идея встречи с самим собой много лет спустя. Вдохновением для этого стало открытие своих детских воспоминаний, которые описывали ее знания об окружающей действительности в виде трех загадок. Самая трудная и самая важная из них («Сколько животных Моисей взял к себе в ковчег?») заключается в том, что сталкиваются два фразеологических оборота «Ноев ковчег» и «ковчег Завета». Хитрый вопрос ребенка заставляет искать животных в Библии (особенно в Десяти заповедях), что приносит неожиданные теологические выводы, касающиеся отношений с Богом и животными. В конце стихотворения письмо семилетней девочки съедает косуля, что символически как будто внушает «соединение» того, что звериное и детское.

Настоящая статья посвящена анализу польских и русских словарных дефиниций лексемы
owad / насекомое. На их основании автор пытается ответить на вопрос, являются ли насекомые животными с языковой точки зрения. В ходе анализа было обнаружено, что в большинстве польских словарных источников насекомые не классифицируются как животные, в то время как в русскоязычной лексикографии наблюдается бóльшая, чем в случае польской, последовательность в соотношении насекомых с представителями царства животных. По мнению автора, эта разница обусловливается тем обстоятельством, что польские словари отражают языковые представления о насекомых, согласно которым насекомые животными не являются. Русские словари, в свою очередь, базируются на научных данных, согласно которым насекомые причисляются к животным.

Статья посвящена отношению Роберта Ф. Скотта и его товарищей к животным, которых
они забрали на борт корабля «Терра Нова» и тем, которых встретили во время экспедиции к Южному полюсу. Роберт Скотт взял в эту экстремальную экспедицию 34 ездовых собаки и 19 маньчжурских лошадей, из которых ни одна не выжила. Указанные в статье проблемы являются началом дальнейших исследований на тему отношения людей к животным в Европе начала ХХ века. Тексты дневников, написанных Скоттом, позволяют сделать вывод о том, что участники экспедиции относились к животным с большой любовью. То, что произошло с животными, было вызвано ошибками Скотта, и только желание, чтобы обогатить человечество новыми знаниями, было оправданием их трагической судьбы. 

В статье предпринимается попытка взглянуть на еще один, кроме нацистских и советских
лагерей, жестокий опыт и мерило человеческих возможностей и реакций – на блокаду
Ленинграда. Для тестирования используется одно из самых эффективных оружий в ХХ веке,
каковым является имеющий прочную научную основу массовый голод. Предоставленный
самому себе и руководимый инстинктом выживания блокадный человек показывает свой
только мнимо (не)человеческий облик, проявлением которого будет хотя бы поедание истощенными голодом людьми домашних животных или остававшийся многие годы темой табу каннибализм. Вместе с тем проводимый на ленинградцах ужасный эксперимент обнаруживает также много героических подвигов, попыток сохранить человечество и достоинство. К ним несомненно можно причислить историю ленинградского зоопарка, который во время блокады работал нормально (за исключением зимы 1941–1942 годов), доказывая, насколько важной в мире остается связь между человеком и животным, и подтверждая, что перед лицом страдания, голода, страха все существа равны друг другу.